Еврейские знакомства даркий шалом

Херсон в летнюю ночь | ИСРАГЕО

еврейские знакомства даркий шалом

Обычная еврейская семья — родители и четверо детей — эмигрирует из России в Шолом Аш (–) — классик еврейской литературы написал на идише Был жаркий летний день, речка поблескивала, как зеркало, спелые колосья Иоська-верзила и подбасок Лепл сразу же свели знакомство с. Мы постарались выбрать для знакомства с Тель-Авивом именно то, что ближе всего Найти те точки, где южный и жаркий средиземноморский ветер. ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА март № 3 (9). МИР. 2 Shalom, организующий популярные фестивали членами общины, знакомство с про-.

И, не дожидаясь ответа, задала следующий вопрос: А потом сразу еще один: Последний вопрос привлек внимание Меера. Лейбуш был мужем Шейнделе и его зятем, с которым он почти не общался, хотя оба они ходили в одну синагогу и ездили к одному и тому же ребе. Дело было в том, что отец Меера в свое время выдал за Лейбуша Гриншпана свою дочь Шейнделе. Лейбуш происходил из очень почтенной семьи и до сих пор был в обиде на тестя за то, что тот не отдал ему всего обещанного приданого и содержал его меньше условленного срока.

Хотя все это были дела давно минувших дней, самого тестя вот уже лет восемнадцать на свете не было, а наследства он никому не оставил, все же Лейбуш был сердит на семью жены и до нынешнего дня не мог простить свою супругу. Был он человеком холодным, молчаливым и скрытным. Никто никогда не знал, о чем Лейбуш думает. Тем не менее, он был предан семье жены и по любому поводу — будь то торжество или, упаси Бог, какое-нибудь несчастье — тут же являлся первым. Вот и сейчас, несмотря на то что он с Меером не разговаривает, хотя и встречается с ним ежедневно, Лейбуш, по словам Шейнделе, хотел прийти попрощаться.

Меера это немного удивило. Вскоре открылась дверь, и Рохеле, едва переводя дыхание, вошла в дом. Волосы у нее выбились из-под платка, а в руках она держала смятую бумажку, которую с торжествующим видом подала отцу: Все сразу бросились к. Меер, широко улыбаясь, разгладил ассигнацию и, словно нехотя, погладил дочь по голове.

Меер начал расспрашивать Рохеле, как это у нее получилось. На радостях Меер поднял Иоселе и шлепнул его по мягкому месту.

Мальчику это, видимо, очень понравилось: Я подождала у дверей, пока дядя с кем-нибудь заговорит, и попросила так громко, чтобы все слышали, все, все! О, не такая я глупая, чтобы ходить к тете! Ее история всех развеселила, а мать еще сильнее обрадовала дочку, сказав ей: Отец в эту минуту позабыл о предстоящем далеком путешествии. Все еще держа в руке четвертной билет и радуясь находчивости дочери, он скомандовал мальчикам: Когда все уже сидели за столом, тетя напомнила о поездке.

Эта тетя вообще имела обыкновение говорить о страшных вещах. Она первая заговаривала о смерти, рассказывала истории о чертях. Кроме того, она всегда ходила закутавшись в платок, а на щеках у нее горели красные пятна как признаки смертельной болезни.

еврейские знакомства даркий шалом

Говорят, если человек заболевает в пути, его привязывают к доске и выбрасывают в море… Рассказывала она об этом с какой-то особенной усмешечкой, которая устрашающе змеилась на тонких, бесцветных губах, а зеленые глаза ее казались колючими. Вдруг тетя раскашлялась и засмеялась дробным смехом: За столом все на минуту смолкли, слышно было только, как ложки мальчиков звякают по тарелкам. Вот уже три года, как парень уехал, и ни слуху ни духу о.

Веб-сайт недоступен

Портной Генехл сам видел его в Лондоне: Тетя как-то странно улыбнулась из-под платка. Ушел от вас сын и не желает ни слышать, ни помнить о вас… Видали вы такого сына? Неожиданно, только принявшись за еду, запричитала Хана-Лея: На кого ты меня покидаешь? Рохеле тоже положила ложку и присоединилась к матери. Отец печально смотрел в сторону, покусывая кончик бороды. Только команда спокойно продолжала орудовать ложками, не придавая особого значения слезам матери.

Иоселе сидел и внимательно заглядывал в мамино лицо. Слова тети о том, что больных на корабле привязывают к доске, хоть он и не совсем представлял себе, как это происходит, произвели на него большое впечатление.

Мальчик почувствовал, что тетя рассказала что-то страшное, и его пугали не столько мамины слезы, сколько усмешка и красные щеки тети. Иоселе готов был расплакаться. Теперь уже тетя стала всех уговаривать: Однако Хана-Лея уже не могла успокоиться.

Все беды и горести, выпавшие на ее долю за всю жизнь а было их немалосейчас изливались в этих слезах. Тут отворилась дверь, и послышалось тихое, печальное приветствие. В комнату вошел высокий мрачный человек лет сорока с хвостиком, бедно одетый, и, ни слова не говоря, уселся в углу. Раздражение в его голосе обычно слышалось лишь в тех случаях, когда он обращался к жене или детям, а вообще, это был человек добродушный, никогда и никому дурного слова не сказавший и не повышавший голоса.

Все считали его неудачником, ведь за что бы Лейбуш ни принимался, ничего у него не ладилось. Он очень легко уступал, не умел ссориться и торговаться, но со своими родными не мог говорить без раздражения.

Никогда Лейбуш ни жене, ни детям ласкового слова не сказал, хотя в глубине души искренно и горячо любил. Ему казалось, что говорить с женой по-другому — значит подлаживаться к ней, льстить, а ему этого не хотелось.

Поэтому все очень удивились, когда дядя заговорил необычным для него ласковым тоном, утешая Хану-Лею: Сколько людей едет, и все благополучно приезжают. С Божьей помощью и Меер приедет на место живым и здоровым. Тысячи людей едут… Нечего плакать!

Слова эти так подействовали на Меера, что и он заговорил совсем по-другому и обратился к зятю, как если бы они всю жизнь были закадычными друзьями, с легкой насмешкой над женщинами: На то она и женщина.

Меер начал читать послеобеденную молитву, истово раскачиваясь при. Несколько раз он глубоко и горестно вздохнул. Закончив молитву, Меер поднялся, подошел к Лейбушу и сказал тихо и серьезно, словно оправдываясь: Иначе я поступить не могу. Сделаюсь простым рабочим, другого выхода у меня. Что ж, когда есть желание остаться евреем, так это всюду.

В то время как Меер и Лейбуш вели этот разговор, женщины, не питавшие одна к другой чрезмерно горячих чувств, сели в уголок посекретничать.

Хана-Лея рассказывала о разводе, о котором судачили в местечке: Шейнделе ее оправдывала и при этом рассказывала какие-то страшные истории. Рохеле сидела вместе с женщинами, прислушиваясь к их разговору и даже принимая в нем участие, совсем как взрослая.

Команда, пользуясь моментом, искала в глазах Зеленой Тети, как они называли Шейнделе, маленьких тонущих человечков. Младший мальчик, Берл, знавший толк в таких вещах, рассказывал о разных колдунах и ведьмах, которые будто бы цепляются за бахрому платка Зеленой Тети, а потом ныряют в ее глаза, словно в море.

При этом он показывал на тетины зеленые глаза, которые теперь, при свете лампы, когда Шейнделе рассказывала маме о женщинах в Америке, вводящих в соблазн чужих мужей, и вправду, казалось, скрывали внутри себя множество человечков… Фантазия Берла разыгралась, и он стал рассказывать об океане, о затонувших кораблях, о рыбах и чудовищах, населяющих море, как если бы мальчик видел все это своими глазами.

Иоселе впитывал каждое слово и так живо представлял себе все, о чем рассказывал Берл, что испугался и расплакался. Однако никто не обратил на него внимания, и Иоселе вскоре заснул на лежавшем в углу узле с отцовскими вещами.

Мальчику снились страшные сны об океане и человечках, которые тонут в глазах Зеленой Тети. Немного погодя команда последовала его примеру и уснула на другом мешке, свесив ноги в сапожках. Ночь еще расстилала черный полог над землей и заполняла тьмой домишко, когда Меер подошел к деревянной кроватке, на которой спали два его старших сына, Берл и Хаим, и что-то пробормотал себе в бороду.

Рав Йосеф-Шалом Эльяшив

Ночная тьма скрывала его лицо, так что трудно было сказать, изменилось ли в нем что-нибудь. Меер прощался со своими сыновьями. Комната едва освещалась тоненьким фитильком керосиновой лампочки. Лицо Меера пряталось в зарослях бороды, а глаза были прикрыты, когда он гладил головы мальчиков.

Деловой этикет в Израиле

Сейчас сыновья, при скудном свете, утратив присущее им озорство, меньше всего были похожи на пресловутую команду; они казались двумя тоненькими веточками или телятами, склонившими одну к другой головки, беспомощными и несмышлеными.

Отец поправил их ермолочки, свалившиеся во сне, и с закрытыми глазами прошептал слова благословения. Потом он подошел к Иоселе, который, к стыду своему, спал еще в одной кровати с матерью. Отец поглядел на него, вздохнув, наклонился и — о Боже! Он думал, что Иоселе спит, но, когда Хана-Лея, стоявшая рядом, подкрутила фитилек, желая показать отцу личико сына, они увидели, что мальчик проснулся и широко распахнутыми черными глазенками вглядывается в ночь.

Тогда отец сказал ему: Тот молчал, и только внимательный взгляд свидетельствовал о том, что он слушает. Так что ты учись, Иоселе, учись прилежно и молись горячо. И маму слушай, Иоселе, потому что папы с тобой не.

Мальчик по-прежнему хранил молчание, но понимал, о чем идет речь, и чувствовал теперь себя сиротой. Когда Меер наклонился, чтобы в последний раз его поцеловать, Иоселе прошептал: Все это было так не похоже на обычное поведение мужа, что Хана-Лея расплакалась, а тот снова наклонился и поцеловал мальчика. При этом Меер что-то прошептал, закрыв глаза и покачав головой. Потом открыл дверь, взял два туго набитых мешка и в сопровождении жены и старшей дочери направился к подводе.

Когда телега тронулась с места, Хана-Лея расплакалась, не в силах больше сдерживаться. Она вспомнила историю, которую рассказала ей Шейнделе, и крикнула вслед: Она тут же пожалела о сказанном, застыдилась, но было уже поздно. Мееру тоже сделалось неудобно. Когда Иоселе утром проснулся, он увидел, что все стулья перевернуты, а команда играет, сидя на полу. Мальчики важно сообщили ему: Иоселе ничего не. Он сохранил слова отца в своем сердце, и неведомая гордость охватила мальчика от того, что тот сказал.

Иоселе решил исполнить все, что было наказано. Один на чужбине Словно одинокий странник в пустыне, сидел Меер на третьем этаже одного из домов на Эссекс-стрит в огромном Нью-Йорке, по ту сторону океана, среди пятимиллионного населения и девятисот тысяч своих братьев. Ни к какому землячеству, ни к общественному, ни к религиозному, он не принадлежал и вообще ни с кем не сходился.

И вот уже семь с лишним месяцев Меер сидел у окна, выходящего на высокую стену большого здания, и строчил на машинке швы каких-то рубах.

Как он сюда попал, Меер и по сей день не знал, хотя ежедневно ездил на работу. Земляк, родственник, сын тети Малкеле, сестры отца, привел его однажды в какое-то подземелье, и Меер поездом приехал в эту мастерскую. С тех пор он так и ездил каждый день туда и обратно. Меера тогда даже не удивил поезд, который носился под землей, подобно чудовищному зверю: Не поразило Меера и то, что родственник предложил ему шить рубахи.

Когда его усадили за машинку, он, Меер, сын реб Иоселе Сохачевского, прославившийся в городе ученостью, ревностный хасид, да и купец не из последних, покорно сделался белошвейкой, вроде Сендерла — дамского портного у них в местечке. Впрочем, здесь все было возможно — из-за этого Меер и приехал в Америку: Так он смог кормить жену и детей, которые получали от него письма и немного денег.

Меер быстро приспособился — сообразил, как и что надо делать, и сказал себе: Так он и сидел целыми днями — все с непокрытыми головами, а Меер в ермолке; были здесь и девушки, но он их не замечал и работал усердно, ни с кем лишнего не говоря. Про себя, мысленно, он повторял трактат из Мишны, главу из Талмуда, но больше всего Меер думал о доме — как поживают жена и дети, а главное — Иоселе!

Любимый его сынок — Меер представлял, как тот сидит в хедере, читает, учит раздел из Торы… У Иоселе головка светлая, он все понимает… Хороший мальчик! В долгожданный день, когда Меер выслал Хане-Лее первые десять рублей здесь это было всего пять долларовему пришли на ум слова молитвы: Меер видел, как почтальон приносит жене письмо, как зять Лейбуш читает его… А Хана-Лея — просто праведница, сущая праведница!

Ведь на нее легли тяготы воспитания детей — все держится на ней одной, даже плату на обучение должна добывать сама… А Иоселе в этот день стоит возле мамы и теребит ее передник: Что касается соблюдения заповедей Божьих, то этому он отдавался всем сердцем и ни на йоту не отступал от установленных дома правил.

Как только наступали сумерки, Меер торопился в синагогу, чтобы успеть до начала предвечерней молитвы прочитать главу из Мишны, как привык с детства а книгу Мишны Меер привез из дома. На первых порах сосед, с которым он жил в одной комнате, был недоволен — спать ему не дают! Его не интересовало, что творится вокруг, он ничего не замечал, сидя за столиком и встречая субботу; сосед в это время мог заниматься обычными будничными делами или играть со своим товарищем в карты — Меер им морали не читал.

Он знал, что это напрасный труд. Меер и другого жилища не искал, понимая, что везде будет то же. В синагогу какого-либо братства Меер не ходил. Когда Меер шел туда, на улице было полно народу, и торговля, словно наперекор субботе, как раз сейчас была в разгаре. Ближе к ночи на улице появлялось все больше лотков, занимавших чуть ли не всю проезжую часть. Возле каждого толпились люди — это были евреи-рабочие, которые возвращались из мастерских и фабрик домой, прислушиваясь к зычным выкрикам торговцев, истошными голосами нахваливавших свои товары.

Торгаши и будничная сутолока преследовали его до самых дверей синагоги, и даже на ступеньках, ведущих в помещение, сидели еврейские женщины и торговались с теми, кто туда направлялся. Меер хотел сбежать от будней, владевших улицей, к своему землячеству, но суббота в синагоге лешновцев была убогая, портновская, и казалось, что она погрязла в трясине будничного дня, охватившей ее со всех сторон.

Прихожане подходили поодиночке — то были в большинстве своем ремесленники из Лешно, которых Меер знавал еще на родине. Многих он помнил с детства и хорошо знал: А здесь этот человек был полноправным хозяином, радушно приветствовал Меера и поглядывал на него с нескрываемым сожалением.

Меер оглядывался, отыскивая знакомых земляков, с которыми можно было бы перекинуться словом, но кругом были одни ремесленники — люди не его круга. С ним здоровались, расспрашивали о жизни на родине.

Вскоре к аналою подошел один из прихожан и начал молитву. Меер знал его — это, помнилось, был кузнец из родного местечка… Меер вспомнил субботу у себя дома: Дома уже накрыто на стол, горят свечи, на Хане-Лее новый повойник… А он так далеко… Но огорчаться по этому поводу Меер себе не позволил: После молитвы он не стал торопиться уходить и сел в уголок, как привык у себя дома, намереваясь посидеть над фолиантом, тем более что здесь ему торопиться было некуда и не к кому.

Однако едва он начал читать и раскачиваться, как увидел, что аналой и кивот прячут обратно в уголок и завешивают простыней, а в синагоге начинает собираться совсем другая публика: К нему подошел тот самый человек в блестящем картузе, который ранее зажигал свечи, и обратился на явно галицийском наречии: Да еще в пятницу вечером? Сейчас уже больше восьми. С этого часа сюда приходит парижский танцмейстер. Меер схватил молитвенник и убежал.

еврейские знакомства даркий шалом

В углу между койкой и сундучком Меер встречал субботу, исполнял все напевы своего ребе, тосковал по еврейству, по жене и детям, а больше всего — по младшему своему, по Иоселе. Этого мальчика Меер любил безгранично. И вообще, каким бы отстраненным и равнодушным отцом он ни казался дома, Меер с ума сходил от нежности и тоски, так долго не видя детей. Впрочем, и на родине, стоило кому-нибудь из них захворать, он готов был сидеть возле него ночи напролет, заложить последнее, чтобы заплатить доктору и аптекарю за лекарство.

А уж здесь, на чужбине и в такой дали от дома, Меер изнывал от тоски по детям и особенно — по Иоселе. Ему хотелось постоянно рассказывать о сыне, нахваливая его сообразительность и прочие достоинства.

Но даже это не могло помешать — он продолжал учиться, даже будучи прикованным к кровати. Он пережил страшную войну, унесшую жизни миллионов евреев Европы. Он стал свидетелем всех войн, которые происходили на Святой земле за последние 70 лет в ходе двух из них он находился практически на линии фронтаи одна из них унесла жизнь его дочери.

Он говорил, что пролитая еврейская кровь не давала ему покоя, и душа его страдала от боли. Но, несмотря на все это — он продолжал изучать Тору. Когда на святой Земле было основано государство, многим оно показалось спасением и триумфом нашего народа. А он продолжал учиться, не замечая ликования. На протяжении всей его жизни родные и близкие, для которых его величие в Торе было совершенно очевидно, всеми силами поддерживали.

Мать не пускала гостей семьи в комнату, где он учился. Его тесть великий праведник всячески поощрял общение своей дочери с подругами — чтобы та не отвлекала мужа от учебы. Его жена, праведная и мудрая женщина, всю свою жизнь оберегала его от лишнего беспокойства и назойливости многочисленных посетителей. Его дети и внуки знали, что когда их отец и дед встречает их из школы или готовит им еду, нельзя отнять ни одной лишней драгоценной минуты его учения.

Когда свет его мудрости и величия в Торе стал очевиден для всего мира, поток посетителей его более чем скромного дома дополнили важные персоны: Но даже для них он закрывал книгу ровно на то время, что требуется для беседы, не.

Его посетители не были в обиде, ведь они хотели получить настоящее мнение Торы, благословение подлинного мудреца и праведника, и своими глазами видели человека, жизнь которого была полностью посвящена служению Всевышнему.

Большую часть жизни он провел, сидя в ближайшем к дому бейт-мидраше, погруженный в учебу. Он не возглавлял ешиву, не выступал публично, изредка принимая участие в съездах раввинов и семейных торжествах. Многие годы о его уникальном величии в Торе знал лишь очень небольшой круг близких людей. Сам он говорил, что безвестность — большая удача для мудреца Торы. Когда в последние дни жизни он тяжело заболел, за него молились миллионы евреев по всему миру, а когда его святая душа была призвана в Небесную Ешиву, проводить его пришло около полумиллиона человек со всех концов земли Израиля… Для большинства людей нашего поколения это покажется невозможным: Разве способен человек, ведущий такой образ жизни, отвечать на вопросы по темам, о которых он просто не мог знать: Ведь он не слушал радио, не читал газет?!

И не просто отвечать, но и во многих случаях быть последней инстанцией и единственной надеждой на истинный ответ! Как могло его мнение значить больше мнения экспертов с университетскими дипломами?

Ответ в том, что постижение окружающего мира великим мудрецом Торы выше того, чему учат в университетах. Погружаясь в Тору и максимально отрешаясь от материального мира, человек способен открыть многие тайны мироздания, недоступные формальным наукам. Более того — служение Всевышнему и изучение Торы дает человеку уникальное истинное понимание даже в тех вопросах, которые для непосвященного человека кажутся неразрешимыми.

Они открывают истинную картину происходящего и формируют правильный взгляд на вещи. И важно понять, что дело здесь не в советниках и окружении — великий мудрец Торы даже в полном одиночестве способен разрешить сложнейший вопрос.

Помощь Свыше и глубочайшее постижение Торы в конечном итоге дают ему возможность отвечать на вопросы, недоступные для научных экспертов. Все сказанное выше касается одного человека, нашего с вами современника — великого мудреца Торы и главы нашего поколения, рава Йосефа-Шалома Эльяшива. Этот человек жил в одно время с нами, и при этом в совершенном отрыве от нашего поколения. Он жил Торой настолько глубоко, что нам трудно поверить в то, что такое возможно в нашем поколении.

Свет его праведности озарял наш народ, а глубочайшие знания в Торе помогали найти верную дорогу и установить закон для нескольких поколений сыновей Израиля. В преддверии первой годовщины смерти этого выдающегося человека, предлагаем вашему вниманию небольшой очерк о его долгой жизни, посвященной настоящему служению Всевышнему и Его Торе.

Впоследствии, после получения должности раввина в белорусском городе Гомель, его прозвали Гомелер Ров рав из Гомеля. Рав Йосеф-Шалом Эльяшив родился в рош-ходеш нисан года. Он был единственным ребенком в семье у его родителей была дочь, но она умерла задолго до его рождения. Как уже говорилось, он рос довольно слабым и болезненным ребенком, который практически не выходил из дому. Это, однако, не мешало юному Йосефу-Шалому демонстрировать невероятную сообразительность и память — то, что он слышал, он мгновенно запоминал и был в состоянии точно пересказать даже спустя долгое время, а также сделать логический вывод из изученного.

В семье рано поняли, какие способности в мальчике стоит развивать прежде всего, и отец, рав Авраам, стал первой хаврутой и наставником сына. Он часто сажал сына рядом с собой, когда принимал людей с различными алахическими вопросами, и периодически обращал внимание юного Йосефа-Шалома на логику того или иного вынесенного решения.

Когда отца не было дома, ребецн Хая-Муша, наоборот, пересаживала болезненного ребенка учиться подальше от посетителей и гостей, которые могли его заразить. Великий дед — Лешем — также принимал непосредственное участие в воспитании внука.

Кроме того, у Лешема была обширная библиотека, и внук был ее постоянным читателем. Когда раву Эльяшиву было 11 лет, семья переехала в Эрец-Исраэль. В процессе путешествия им пришлось в течение двух недель задержаться в Одессе — красивом и современном городе того времени.

Однако все время, что семья пробыла в Одессе, юный Йосеф-Шалом провел в синагоге, где учился с утра и до позднего вечера. У ворот Иерусалима семью Эльяшив встречала группа выдающихся мудрецов Торы святого города — о прибытии великого каббалиста, рава Шломо Эльяшива, было объявлено заранее. Многие выдающиеся мудрецы Торы из Иерусалима стали близкими учениками Лешема.

У рава Йосефа-Шалома были особые отношения с великим дедом. Он был единственным внуком Лешема, которому было позволено помогать и участвовать в учебе каббалиста. Святой город Иерусалим тех лет был в гораздо большей степени богат духовно, чем материально.

Множество выдающихся мудрецов Торы украшали город, большинство еврейских жителей которого жили очень бедно. Отец рава Йосефа-Шалома несколько раз посылал своего сына учиться в ешивы. Это были прославленные ешивы святого города… но юному Йосефу-Шалому не удавалось задерживаться в них надолго. Это место стало для него вторым домом на многие десятилетия его долгой жизни. Его учеба Многие думают, что родиться в семье мудрецов Торы уже достаточно для того, чтобы ребенок сам стал мудрецом Торы.

Отчасти это правда — в доме, наполненном Торой, ребенок способен многое усвоить. Однако это совсем не гарантия того, что он вырастет талмид-хахамом. Без усилий со стороны самого ребенка даже если его отец — величайший мудрец Торы ничего не получится.

Тора — тяжелый труд, но тот, кто трудится, всегда в выигрыше, ибо его усилия многократно окупаются. Говоря о раве Йосефе-Шаломе, многие прежде всего выделяют его неповторимое постоянство в учебе.

Это справедливо — с юности и до очень преклонных лет он учился не менее 16—18 часов в день. Уединенно, окруженный книгами, иногда запираясь и отворачиваясь от окон, дабы никто не мог ему помешать. Однако не менее важно рассказать и о том, как он учился: Его учеба напоминала красивую песню, и было очевидно, что она доставляла ему невероятную и ни с чем несравнимую радость. Рав Эльяшив учился, как всегда, нараспев и с выразительной интонацией, переходя от Гемары и комментаторов к книгам ришоним, а затем ахроним.

Так продолжалось несколько часов.

еврейские знакомства даркий шалом

Внезапно спокойное выражение его лица сменилось тревожным. Что-то пошло не так: Какой-то вопрос тяготил его, и он не мог найти решение. Прошло еще несколько часов, и за это время рав Эльяшив прошел вопрос снова — начиная с Гемары, и далее — по книгам ришоним и ахроним. В конце концов, с совершенно измученным видом, он встал, подошел к арон а-кодешу, и, припав лицом к занавеси, заплакал… Вторая история связана с великим мудрецом Торы нашего поколения, равом Азриэлем Ойербахом сыном великого рава Шломо-Залмана Ойербаха.

После его помолвки с ребецн Леей, дочерью рава Йосефа-Шалома Эльяшива, он должен был отправиться на встречу с отцом своей невесты. Однако, услышав внутри бейт-мидраша голоса, оживленно обсуждавшие какой-то талмудический вопрос, он постеснялся зайти, дабы не прерывать учебу.

  • Деловая культура Израиля. Этикет.
  • Бесплатный хостинг больше не доступен
  • Журнальный зал

Таким образом, ему пришлось простоять до позднего вечера, ожидая, когда рав Йосеф-Шалом закончит учебу. Каково же было удивление рава Азриэля, когда он увидел рава Йосефа-Шалома, в одиночестве выходящего из бейт-мидраша, и выключающего за собой свет.

Рав Эльяшив увидел растерянного юношу и спросил: Его манера учебы — с интонацией, четко произносить слова изучаемого текста ввели в заблуждение будущего зятя. Защитник его Торы Когда великий праведник рав Арье Левин искал пару для своей дочери Шейны-Хаи, он не испытывал недостатка в кандидатах: Однако все несомненные достоинства этих молодых людей меркли в сравнении с одним очень замкнутым и мало кому известным юношей.

Рав Арье Левин был одним из первых и ближайших учеников великого Лешема в Иерусалиме, и любимый внук каббалиста был хорошо ему знаком. Рав Эльяшив, при всех своих великих достоинствах, не был желанным женихом. Не учившийся в ешиве, замкнутый, почти не общающийся с окружающими юноша вызывал скорее сочувствие, чем симпатию. Но его будущую жену, ребецн Шейну-Хаю, это не испугало. Она доверяла своему отцу, а тот говорил, что рав Йосеф-Шалом — это не муж, а огромное сокровище, которое достается далеко не каждой женщине.

Их свадьба состоялась, и ребецн Шейна-Хая в полном смысле стала хранителем Торы своего мужа. Она оберегала его, как свое самое ценное сокровище. При всех талантах, величие рава Эльяшива в Торе было бы просто немыслимо без его мудрой и праведной жены, заслугу которой трудно переоценить.