Знакомство глеб северов пенза

9 жизней кота ТиМурчала | Информационное агентство «mestfirruetu.tk»

7 и личное знакомство со специальным корреспондентом газеты «Воля .. для “Веретена”»76, или: «Писатели Алексей Ремизов и Глеб Алек- сеев Пен- зенского государственного технологического университета, Пенза, the irst publication of the Latvian poet's poem in the Petersburg journal “Sever”]. Ищете парня или мужчину с именем Глеб Северов? Воспользуйтесь поиском людей на нашем Глеб, 29 лет, Южно-Сахалинск Глеб, 42 года, Пенза. Business for Smart Cities · КонференцииБізнес для Розумних Міст - це глобальний захід, який щорічно збирає лідерів регіону для вирішення проблем.

Не считается майское утро с диктатурой календаря. На простые мои вопросы у него ответ не простой: Догадайся, что могут значить божьи слёзы по тем годам, где прожить не смогли мы иначе и не сможем уже. Стало небо твоей обителью — дом и праотцев и богов… На земле же мы только зрители муравьиных бегов. КСНЯТИН В долине Суры под Пензой, где испокон веков проходила конная ярмарка, была найдена печать чиновника по налогам и сборам разрушенного татаро-монголами или мордовским князем Археологи до сих пор спорят, где — в пределах от Рязани до Пензы — находилась столица княжества Константинова, эта среднерусская Троя.

И застят орды диких туч поля небес пустые. Как меч — серебряный твой луч — над конницей Батыя. Гудящим сонмом стрел в меня ночные страхи метят. Полощет сполохи огня степной разбойный ветер. На перекрестии межей в просторе бездорожном я семь веков стою уже, и меч мой вложен в ножны. Я принял твой и гнев, и грех. Распутье мне — распятье. Врагу подставив грудь за всех, в безвестность канул Кснятин.

А проснулась — стал молод и нов подне6есный предел человека.

Г. пенза. "Узбекская община" знакомство юного шаха с губернатором

Не случалось такого допрежь. Цвёл мой донник и тренькала лира, вдруг открылось: Мимо наших невидящих глаз, мимо вымытых стёкол оконных ходит Пасха по тропам окольным, ищет там заблудившихся.

Что о лыке да мочале языками зря молоть! У тебя — свои проблемы, у меня — свои дела. Полосой сплошных пробелов жизнь к разлуке подошла. Вроде, рядом, да не. Мысли врозь — и вкривь, и вкось. И вопрос мой неуместен: Молча рядом посидели, Мирно балуясь чайком. Время боль постепенно изгладит и саднящую рану залечит. Глубоко за глазами упрячет осаднившую мозг мой тоску. Привыкать не впервой на веку к человечьей корысти, обману. А в стихах своих больше не стану ворошить на кострище золу, И, откинув, как плащ, равнодушье, — злобой тешится пусть Агасфер.

Приставали здесь к берегу греки, скифы жгли кочевые огни, но о том гончаре, человеке, ничего не расскажут. Ну а этот невзрачный осколок, что ладонь остужает слегка, помнит всё. Только очень уж долог путь его был сюда — сквозь века. То ль волной его вынесло море, то ли осыпь стареющих гор… Пусть о том археологи спорят. У меня с ним иной разговор.

Я касаюсь руки незнакомца через тысячи выжженных лет, и восторгом в груди отдаётся этот в вечность впечатанный след. Хоть песни пой, хоть волком вой, Лишь потолок над головой. Да — прорубью — квадрат окна — Тьма без движения и дна. А солнце скатится ко мне — Так буду счастлива.

Афиша в Пензе: Суббота, 03 Декабрь - ПензаТренд

В НОЧИ В ночи исхода не найти обиде и тоске, и боль, что токает в виске, не хочет изойти, скользит, как эфа на песке. В ночи итожатся года, былое заполняет сны. Дела и помыслы ясны, как никогда в расцвете страсти и весны… В ночи Проухала сова. Примстилась тень в окне. И вновь, в застывшей тишине заблудшие слова, приют нашли во. Но куда в такую заметь, и неведомо, зачем? Не подсказывает память для тревоги важных. Либо все мои потери не остались позади, либо мало в Бога верить, мало сад свой посадить, жить по совести иль фетве, как издревле на Руси?

Ведь, когда разгонят ветви свору туч на небеси, в гуще снежного покрова сгинет боль былых порух. В мир сойдёт живое Слово, усмирит мятежный дух. День и ночь — неусыпное бдение, ковыли под ногами шуршат, заполняется ветра гудением, от забот отрешившись, душа. Знать, влечёт её тяга небесная, манит солнце в закатную даль. И сестрица ему, и невеста я… А Наталью Овсянницу жаль.

Все овсы ей в округе покошены. На жердях рдеют кисти рябин. Чтобы, значит, зима не морозила, на дорогу снега не мела, чтоб весенних туманов молозиво вдалеке я, как в детстве, пила. Должны быть убраны овсы, варят овсяный кисель, пекут блины. Развешивают на жердях на чердаках кисти рябин. В перелесках, лесах и садах Ветви листья иззябшие сбросили, На лету замерзает вода, А в разбитых дорожных колдобинах Ледешки под ногами звенят. Это осень зиме уподобилась В тусклом свете ноябрьского дня.

Вышла в поле, нагая и сирая, Кисея наших взглядов ей вслед Вязко тянется, грустная, серая — В расставаниях радости. Ведь природы окрест обнищание Так болезненно чувствуем мы, Хоть и греет ТВ обещанием Безмятежной и мягкой зимы. Как зацветут цветы, о любви теперешней мятежной даже вспоминать забудешь. А затяжная осень за окошком трандычит в тоске, дескать, ждать-то нечего мне вовсе.

Все надежды — замки на песке. Только роль Пьеро я доиграю — ветреницы в роще расцветут. Зеленью покроются куртины, небеса очистятся от туч, и тогда весёлый Буратино мне подарит свой заветный ключ.

Наплывает в дом заря, бледная, мучнистая. Разыгрался листобой, оголяет ветви и метёт по мостовой Листья с пеплом. Страх глубинных, вещих снов пригибает плечи. Сор невысказанных слов время гонит в вечность. А покинув свой шесток, где они тоскуют? В пустоте души росток новых слов взыскует. Алым на окне моём светятся герани, озаряя окоём серым утром ранним. Поутру смутил компьютер дух — от Натальи Ильиной мандала. Далеко таинственный Тибет — сплошь монастыри там да ашрамы, здесь же сердца ссадины и шрамы лечит наших пустынь тихий свет.

Ну а весть из рериховских гор привнесла в мои раздумья смуту: Может, проще было б им на пару зябь поднять и горы охранить? Новое тогда взросло б на старом, и не порвалась познанья нить.

Но от знанья не сойти б с ума! Мало толку от внезапной смуты. Первый снег упал на землю утром. Значит, через сорок дней — зима. И на сердце зима. Над домом — снега кутерьма, пурги рыдания. В астрале — маска Кайкен Ко взамен обличья, бездомной Ио молоко и шалость бычья.

Не мной так сложены слова и рифм созвучия. Я слушать их учусь сперва, раз вышло к случаю. Всё — воля Божия. Мной лишь чернильная тесьма на лист положена. СИНЯЯ РОЗА Мариам Твоя синяя роза сказалась мне сказочной птицей и от жизненной прозы увела меня в дальнюю даль, где я снова сумела в рассветную зорю влюбиться, где вчерашней закатной зари позабыла печаль.

Стоит в птицу поверить, и путь твой начнётся сначала от пустого причала у самого края земли. Обронив над прибоем зарёй обагрённые перья, поплывут за тобою над землёй облака-корабли. Теперь здесь пусто, одиноко, почти что холодно и чисто, и взгляды всех окрестных окон скрестились на остатних листьях.

Подросток из Мурманска написал прощальное письмо и исчез

Набухшая созревшим снегом, цепляется за ветви туча. Я жду, когда просыплет небо тишайшее из всех созвучий, чтобы тоска моя и радость исчезли за завесой белой спасительного снегопада, но чтоб опять душа пропела иное, кабы знать, откуда в неё свалившееся слово о новом счастье в мире новом и — вновь — об ожиданье чуда.

Незаметно, давно Годы сблизили. И теперь мы друзья. Заоконный сосед Мой — такой же, как я, И немолод, и сед. Нас обычно с утра Пробуждала заря.

Помело по дворам Помело декабря. Разметало легко Снежный пух по углам. Снова наземь легло Небо, рваное в хлам. И встревожился вяз — Он в снегу молодом По колена увяз — Стал стучаться в мой дом.

Чтоб соседу помочь, Мне не хватит ума, Раз в Варварину ночь Разыгралась зима. В лесах Дианы стала лучницей, дань древней отдаю привычке… Ведь иногда моя обручница в ином является обличье. Не тянет плеч колчан со стрелами, а бег оленя круторогого подлунными ночами белыми читается как слово Богово — веленье подчиниться участи охотницы за этим словом, чтоб впредь непониманьем мучиться тщеты величия былого. От молнии стрелы звучащей, Дианой выпущенной мимо, скрывается олень мой в чаще — спокойно, гордо, невредимо.

А следом — звеня капелью — Брелком на подснежных ключах — Рванул Сивка-Бурка к апрелю Во весь свой каурочий мах. От солнышка — полые воды, И чувства взахлёб, и слова, И верб по Руси хороводы, И брага кипит в ендовах. И брызжет лазурная радость С небес на дворы и сады, И нас призывает, что надо Оттаять от зимней беды. Акт написанья слов вначале не озвучен — В груди вскипает, как весенний гром. Когда же строчки дождичком прольёт Иль ливнем выплеснет душа моя наружу, Вновь форму бытования нарушу — Скажусь ракушкой, что в руке поёт, Или сорокой, что скрипит на ели, высиживая бойких сорочат… В гортани послесловия горчат, Пока ещё остынуть не успели.

ТРИ РАДУГИ Три радуги цвели на водопаде, а после — по долине тёк поток, пологий берег осторожно гладя, над ним — туман, как газовый платок, накинутый на грозовую тучу, меня утешил радостью летучей: Три радуги — тройной на сердце след, хоть их давно на водопаде нет, от грохота воды весь мир оглох, твою молитву всё ж услышит Бог. Вслед за тобой пришедший к водопаду, увидит триединство новых радуг. Под травным пластом прошлые века как артефакты скрыты в толще глин. Вот ящерка, прогревшая бока, ныряет в темноту земных глубин, щеки коснулась бабочка слегка, кувычет журавлей пролётный клин… У заводи — фигурка рыбака застыла в созерцанье водной ряби, баюкающей шарик поплавка не окунишки иль плотвички ради, а потому, что небо и река — прекрасны.

Вдруг становится мне ясно: У тебя же — ловца человеков врождённая страсть. Ты ушёл с побережья. Песком твою лодку заносит. И — приливная — след твой давно зализала волна.

А блюститель костра — отставной бедолага-рыбак рыбью мелочь бросает в разинутый зев казана. Он пьянеет от ветра сильней, чем алкаш от вина.

Он о лодке мечтает, купить же не может никак. Костровой… Рыбаки… Лунный трепет на стрежне реки… Плоскодонка темнеет на белом прибрежном песке… Выше — сосны маячат — на древнем наречье скрипят, Звёзд падучие блёсны в бездонную прорву летят — Знать бы, кто там рыбачит, в загадочном их далеке! Мне бы птицей удариться оземь в жизни другой, чтобы вновь человеком на твоих берегах слушать волн переплески, что Земля сберегла.

Вдруг, да людям на радость, спину выгнув дугой, перекинется радуга по-над степью нагой. Волны днесь не колышутся, не спешат облака, только шорохи слышатся золотого песка. Так ссыпаются дни мои по крупинкам во тьму. Здесь Россия, родимая, тонет в сизом дыму — за любовью, за памятью, за намёками вед Неизбывного тянется неизведанный след.

Тихо волны листаючи, на песчаной косе ты приют и пристанище подарила Исе. Вот и кличешься Иссою с незапамятных лет, душу чистую выстудив, присмирев, обмелев… Волны — в воздухе марятся. Зной от злости скрипит. Ты всё старишься, старица — стонут ветры в степи. Cгорает лето в августовском зное.

Мы на пороге осени сырой, приметы дедов пробуя усвоить, в Антонов день гуляем над Сурой. Цветёт трилистник в зелени прибрежной, и стриж стрелой пронзает небосвод, и вестью из забытой жизни прежней мерцает рябь проточных чистых вод. Я попусту теперь гадать не стану, какую осень прочит нам Антон, а весть пошлю с пролётной птичьей стаей от нас — в такой же день иных времён.

В степи уже темнеет понемногу, но этот холм глядит светло и строго,— из белой глины — золотые глыбы молчат о смене мимолетных лет. Здесь люди долго жить еще могли бы!

Седая степь хранит свои секреты. УХМА Речка Ухма берег пилит, рыжим илом днище илит, убегает по протоке в островерхую осоку, чтоб уже не возвратиться, чтобы вновь не возродиться из прожилок родника. Ухма — бывшая река. А когда-то здесь же бабы в глубину бросались храбро, ткнув серпы среди жнивья: Их теплый ветер гонит по волнам, как белых рыб загадочную стаю, которую я пальцами листаю.

И мне их сущность лёгкая видна. А ты сидишь на голом берегу, где подорожник выщипан гусями, и говоришь: Я отвечаю; "Не могу Мы развели костёр на берегу реки, чтоб пламени в воде плясали языки, чтоб за рекою бор проснулся, дик и зыбок, и чтоб приплыли к нам большие рыбы продолжить наш безмолвный разговор. И вот, покуда молча мы глядим, охапку сушняка в огонь подбросив, как, извиваясь, уползает дым, округу тихо оплетает осень: Кто-то в нём ещё живёт, сушатся пелёнки. На завалинке — кот, как на кинопленке.

За вагоном — вагон, и другой — следом Это мне снится сон, что домой еду. Поезд пригородный — жёлт! И на кой мне было чёрт уезжать надолго. А я стрижей толкую письмена, их клинопись на тихой глади водной. Когда молниеносные крыла касаются поверхности зеркальной, читаю: И пускай не идеальной. Страстей в нём ни на грош, а я им отслужила в разном виде. И потому сегодня день хорош, что нет уже в нём боли и обиды, что я учусь главнейшей из наук — любви без оговорок, без боязни.

А что ещё придёт стрижам на ум — они потом напишут в небе вязью. И чайкам, мечущимся, голодным, Под грузом неба — не до игры. Из стылой ряби вспорхнёт плотвица, Блеснёт на фоне белёсых крыл, Но в птицу не перевоплотиться Тому, чьё царствие — донный ил.

Ей подождать бы с игрой немножко И не выпрыгивать из воды — У стаи чаек — пора кормёжки, А у плотвицы — момент беды. Соком скошенной травы ендова наполнена долинная. И земная силушка былинная облаков качает корабли. Налетает ветер издали — отголоском родового зова слышится единственное слово: А всего-то начат на заре сенокос в селе у Малязёва.

Редко солнца проклюнется луч — малосильный, непредсказуемый. Подрожит в середине двора и рассыплется в луже испуганно. Будет золото вод детвора завтра черпать бумажными стругами. Там по дну золотое руно Трисмегист расстелил, ставя опыты.

Ведь досель оно не прочтено. Знать, заветное действо потопа. Мне из окна Видно: Казалось, чем старше, тем будут мудрей, друг к другу внимательней, дружбе верней, они ж умудрились её потерять… Их время — увы! Наши чувства давно поостыли.

Видно, в разнице температур их итоги заложены. Лезет в голову всякая чушь: А сюда, сколько снегу не рушь, — пусть с лихвой станет на три апреля! Знать, зима не покатится вспять — гимн весне эти птахи пропели. Переждут снегопад, и опять зазвенят их небесные трели. И над пригородом снулым взмыла стая голубей. Видно, стаю голубей небо манит. Небо пенит белокрылостью своей стая белых голубей. Им вдогон над голубятней свист в два пальца: И, послушная, обратно в свой дворец из горбылей оседает белой пеной стая вольных голубей.

А воздух полнится зимой, что копит силы во поле. Там ранней зазими разгар — с небес крупа ядрёная летит на чернозёмный пар и озими зелёные. Окрестный выбелив простор, зима займётся городом! И прекратится птичий ор из-за отлёта скорого. Когда же станет всё бело и снег повалит хлопьями, я тоже встану на крыло — подамся в страны тёплые и буду там венки плести и как венцы их нашивать. Таким цветам не расцвести под холодами нашими. Но только знаю, что и там, покуда будем розно мы, вовек не расцвести цветам — узорочью морозному.

И пусть житейский мой покой метель развеет по полю. По ним я изведусь тоской. Вернусь обратно к тополю. Кадиров Снова осень лето сменила — Под ногами шуршит листва. Журавлей на юг поманила Затуманившись, синева. Может быть, в ней снега вызревают? Роща ждёт их, нага и нема. Ведь она-то, конечно, знает: Демонстрируя номер коронный, кот соседский взмахнул на забор — по дощатому узкому гребню он ступает, как истый гимнаст.

Неспроста залетела синица человечье проведать жильё. Любопытствуя, глазом косится сквозь окно на застолье моё. Брошу ей через форточку зёрен — отпорхнёт — и вернётся. Этот птичий народец проворен! Будем мы вместе с ней наблюдать как за лёгкой вечерней порошей вызревает полоска зари.

День синицы — простой и хороший. А потом — налетят снегири. Город тонет в полудрёме. Стало странно тихо в доме. Опыт прежних лет усвоив, мы от празднества устали. В месте силы лап еловых вместо елей встанет поросль. Свыше снов тягучих снова пало бремя. Белый наст скрывает мысли.

Позабудем очень скоро прописных желаний мюсли. Не для нас легчайшим снегом наземь будет падать небо, новый день прильнёт к окну жадно слушать тишину. Цепи мечутся гирлянд, меж столбов развешанных. Ночь январская люта, час крадёт предутренний. Поглощает пустота загулявших путников. Из гостей домой спеша, на маршрутку первую, вдруг застыла, не дыша, и глазам не верю.

Литературный факт. № 7 | Oleg Korostelev - mestfirruetu.tk

Тот, кого люблю давно, всплыл из снежной замяти. Так бывает лишь в кино про любовь без памяти. Ветер треплет триколор на высотном здании, нас друг к другу приколол с первого свидания. Говорят, во время оно освещали лампионы переулки и дворы. Только с давней той поры утекло воды немало, много с неба звёзд упало, поменялись власть и строй… Но безвременья порой скромный свет в твоём окне согревает сердце.

Дышит хвоей еловая лапа, самостийно шумит мишура, разыгралась настольная лампа — разноцветьем искрится в шарах. Чтоб ни я, ни Россия большая не пугались, что время бежит, за стеной, тишину нарушая, телешоу в ТВ дребезжит.

Третий вечер в окне фейерверки беспросветное небо дробят. Паутина спускается сверху, оплетает с макушки до пят. И ползучей паучьей тревоги за грудиной свивается нить. Заколдобило наши дороги — впредь по ним нам уже не ходить. Не зовут земляничные дали, под снегами уснув глубоко. Выйду в старой дублёной шубейке пополуночи в выстывший двор, но с собой, как в бездарном ремейке, бесполезен и пуст разговор.

Они за это меж берёзовых ветвей вытворяют пируэты, несмотря на вьюговей. Воробьи мои, синицы узнают меня в лицо. Начинают рядом виться, стоит выйти на крыльцо.

С ними мне не одиноко. Почирикав о весне, улетят они высоко, и весна придёт, во сне. Там запреты и преграды рушит сказочный Сезам, потому что птичья радость льётся в сердце, как бальзам. Булат Окуджава Запредельный свет небесный. Важный грач — весенний вестник — из заснеженных ветвей с хрипотцой видать, простужен прогорланил, впав в азарт: Снег обмякнет, лёд растает и в аллеях, и в груди. Вновь поманит жизнь простая к счастью где-то впереди — то ль за садом, то ль за полем, где не меркнет вешний свет, где ни горестей, ни боли, ни меня, ни марта.

Зимней стужи гонят сроки бойким строельным трудом. Шорох хвои и чешуек, и дневной капели звень ель разбуженная чует. Сна стряхнуть остатки лень — снега сонную мороку с распушённых лап в сугроб. Вот и шмыгают сороки В снежно-хвойный терем, чтоб ствола, в развилке сучьев, свой создать сорочий кут — безопасный, самый лучший, как бы ни был ветер крут.

Ты — из. Хоть я немного знаю Про летучий ваш и певчий нрав. Птичья жизнь — она совсем иная — Ведь наполовину неземная… Нынче угораздило присниться, Что камыш прибрежный колосится Над грядой зелёных волн и трав. Камышовка — маленькая птичка — Солнечные пёрышки на фоне Побуревших промелькнуло стрел. У кого в судьбе, когда и где ты видела такое? О нём не знает бедная Ассоль — пусть потрошит наловленную рыбу.

Давай пока немного помолчим… Что говорить, когда слова всё те же! Цветастая шаль на ознобленных ветром плечах, коса под косынкой… Не скажешь: А жизнь у неё у меня и у вас такова: Похоронена актриса 12 января года на Введенском кладбище в Москве колумбарий. Незарегистрированный брак — Владимир Храмов, режиссёр. Их брак был неофициальным, расписаться они так и не решились. Незарегистрированный брак — Александр Холодков — 14 сентябряактёр.

Люсьена и Александр работали вместе на сцене Московского академического театра имени Владимира Маяковского.

С Холодковым официальной семьи они тоже не создали — их любовь была свободна от всяческих штампов: Он умер 14 сентября года, буквально у Люсьены на руках. Первый муж официальный брак — Валентин Козлов 8 марта — 30 августаактёр. Люсьена и Валентин поженились в году, прожив вместе 32 года, до самой смерти мужа. Куда-то мы торопимся и стараемся поставить бутылку, принесенную только что из магазина. Лень даже потрудиться и перелить в графин. Из всей Москвы я знаю только один дом, где постоянно держат самые разнообразные настойки.

А казалось бы, чего проще. В любой аптеке можно купить семян тмина, высыпать их в графин и залить водкой. Продают также в аптеках траву зверобой, листья мяты, можжевеловые ягоды, настоящий анис. Конечно, свежих почек черной смородины в аптеках не продают. Удивительную настойку на почках черной смородины можно попробовать только в апреле, если не поленишься и сделаешь ее.

Чистого изумрудного цвета, непередаваемого аромата, эта настойка была бы, конечно, самая драгоценная из всех остальных, но, к сожалению, ее нельзя хранить. Через некоторое время она из изумрудно-зеленой становится коричневой, как коньяк, и совсем утрачивает аромат молодого смородинового листа, а пахнет бог знает. Во время ужина разговорились о Москве, и в частности о настойках.

Тогда-то Лев Романович и поведал мне один рецепт, который теперь благодаря моему усердию принят на вооружение всеми моими друзьями и приятелями. В бутылку столичной водки нужно изрезать две-три дольки чесноку, а также опустить один стручок жгучего красного перца. Бутылку крепко закрыть и положить в темное место на три дня.